5 декабря 2025 года - 38 лет со дня образования группы "Сектор газа"

5 декабря 1987 года в воронежском рок-клубе состоялся концерт, который позже назовут рождением феномена. Феномена грубого, кричащего, невероятно искреннего и потому — вечного. «Сектор Газа» стал голосом целой эпохи, отражением её боли, гнева и абсурда. Юрий Клинских ушёл от нас 25 лет назад, но его песни продолжают жить, звучать и задавать вопросы уже новым поколениям.

Что бы он сказал сегодня, в 2025-м, о пройденном пути, о стране, о цифровом одиночестве и о луне, которая «всех поймёт»? Используя архивные интервью, тексты и публичные высказывания близких, нейросеть попыталась реконструировать этот невозможный диалог. Не как сенсацию, а как попытку понять — о чём бы сейчас пел и размышлял тот самый «пацан с окраины», чья музыка пережила его самого и советскую империю, в которой родилась.

Перед вами — воображаемое интервью. Стенограмма разговора, которого никогда не было, но суть которого, возможно, кроется в каждой строчке, оставленной Хоем.

Хой: Воображаемое интервью к 38-летию «Сектора Газа»

5 декабря 2025 года. Стилизация под стенограмму.

– Юр, сегодня 5 декабря. Тридцать восемь лет «Сектору». Ощущения какие?

Юрий Клинских (Юра Хой) в представлении ИИ
Фото: Создано ИИ/NEWS.ru – (Пауза, вздох). Ну, ощущения... Сам в тихом шоке, если честно. Тридцать восемь – это ж,возраст солидный. А группа – она как нестареющий пацан. И все эти годы она где-то там звучит, без меня уже... Люди слушают. Чувство странное. Как будто часть тебя ушла в народ и гуляет сама по себе.

– Вспоминаете тот самый первый концерт в рок-клубе? Говорят, это было именно 5 декабря 1987 года.

– Точно, пятого декабря. В начале 87-го я начал сочинять, где-то с февраля-марта проект пошел в ход, начал накрапывать что-то, придумал несколько песен. И вот 5 декабря я вышел в рок-клубе... не фестиваль, просто концерт был такой. Под гитару спел самые первые вещи: «Колхозный панк», «Я мразь», «Сумасшедший труп», «Спокойной ночи, малыши», «Утопленник»... Холодина, духота. Мы вылезли... и давай мочить. А народ – ржёт. И покатилось. Никакой мысли, что это «навсегда». Просто – вышло и вышло. Как бутылку открыл – надо допить. Вот и допиваем до сих пор, получается. (Тихо усмехается).

– В 2015-м, через 15 лет после вашего ухода, вышел архивный трек «Вой на луну». Он датируется 1996 годом, временем «Газовой атаки», но в альбом не вошёл. Помните эту песню? Почему она тогда осталась «в столе»?

– (Длинная пауза, задумчиво). «Вой на луну»... Да, помню. Эскиз такой был. Вроде и готов, а вроде – не в тему. В 96-м «Газовая атака» получилась более... земной, что ли. Плотной. Про конкретное – водка, бабы, тоска по дому. А «Луна» – она слишком... оторвана. Слишком поэтична, что ли. Одна чистая метафора. В то время она казалась лишней, как рюша на рабочей робе. Выбросил.

– И зря, наверное? Текст-то получился очень... светлый, что ли. Совсем не «секторовский». «А луна всех нас поймёт, а луна всех нас простит». Это ведь почти молитва.

– (Смеется). Ну, молитва – это сильно сказано. Но да... Это была попытка запеть про то, что спасает, а не про то, что губит. Как противовес. Видишь – всё, припёрло, жизнь – г..., хочется в тазик с головой. И тут выход: не к стакану тянись, не трави себя, а просто – вой на луну. Не в смысле ныть, а именно – выть. По-волчьи. Выпустить эту боль наружу, в ночь, и чтобы тебя выслушало что-то огромное и молчаливое. Луна – она же и правда всех поймёт и всех простит, ей всё равно. Это такой... разговор с вечностью вместо разговора с пустой бутылкой. Более здоровый вариант, получается.

– Юр, вы застали и поздний СССР, и дикие 90-е. Прошло больше 30 лет, как Россия живёт при капитализме. Как вам этот путь от «совка» до сегодня? Что изменилось в людях, а что осталось тем же «сектором газа»?

– (Длинная пауза, затяжка). Путь... (вздыхает). Смотрю я иногда – внешне всё другое. Магазины ломятся, у всех айфоны, машины иномарки. Кажется – живём. Но если копнуть поглубже... Суть-то та же. Раньше была видимость равенства при общей бедности. Сейчас – видимость изобилия при диком расслоении. Раньше ты не мог купить колбасы, но знал, что твой сосед такой же. Сейчас можешь купить хоть икорки, но знаешь, что через дом живёт тот, кто на этой икорке зарабатывает, пока ты за неё год работаешь.

В людях... Стали более... одинокими, что ли. Раньше беда общая – и горе общее. Сейчас – каждый сам за себя. Капитализм ведь он на этом и стоит: ты должен выживать, конкурировать. И люди ожесточаются. Доброта стала роскошью. А водка – так и осталась лекарством от всего. И чувство несправедливости – оно никуда не делось. Просто раньше ругали партию, а теперь – олигархов или чиновника. А «сектор газа»... Он расширился. Теперь это не только трубы в Воронеже дымят. Это вся страна в каком-то смысле. Экология души загрязнена – жадностью, завистью, усталостью от этой вечной гонки.

– Юр, щепетильный вопрос. Ваша дочь, Ирина Клинских, гастролирует с бывшими участниками «Сектора газа» и исполняет ваши песни. Как вы к этому относитесь?

– (Очень долгая пауза). Ирина... (Вздыхает). Понимаешь, я же говорил: «Если они сделают свой выбор такой, то, я, конечно, не буду против». Это про детей вообще. Она выросла под мою музыку.

Как отец... Я бы, конечно, хотел, чтобы у неё был свой путь. Своя музыка. Но... (пауза). С другой стороны, она не просто «перепевает». Она выросла в этой атмосфере. Это её детство, её память обо мне. Для неё это не чужая музыка. Это часть её жизни. И если она находит в этом своё – я не могу осуждать.

– Что бы вы ей посоветовали, если бы могли?

– (Тихим, очень серьёзным голосом). Советовал бы одно: не пытайся быть мной. Не копируй голос, жесты. Пой мои песни так, как чувствуешь их ты. Своей болью, своим голосом. Добавь в них что-то своё, женское. Ищи в них не только мой бунт, но и... ту самую луну. Луну, которая понимает и прощает. Может, в этом будет её сила. А если будет просто копия – долго не протянет. Народ почувствует фальшь. Я... не мешаю. Это её жизнь, её выбор. Я своё уже отпел. А она... пусть ищет. Главное, чтобы в конце концов нашла не мой голос, а свой собственный. Даже в моих песнях.

– А как вы относитесь к тому, что бывшие музыканты группы участвуют в этом?

– Музыканты... (пауза). Они же тоже люди. Им тоже жить надо. Группы-то давно нет. А играть хочется, кормить семьи. Если они находят общий язык с Ириной, если им интересно – почему нет? Они не предают меня. Они просто продолжают играть ту музыку, которую когда-то полюбили сами. Может, для них это тоже способ память сохранить. Я не вижу в этом злого умысла.

– Скажите, а если бы не перестройка, не рок-клубы, если бы всё осталось как в позднем СССР... кем бы вы были сейчас? Что было бы с Юрием Клинских, грузчиком из Воронежа?

– (Долгая пауза, задумчиво). Грузчиком... Или слесарем на заводе. Или водилой. Как все. Вкалывал бы на заводе, пил бы после смены с такими же мужиками, ругал бы начальство, воспитывал детей, смотрел бы футбол по телику. Пел бы, наверное, песни Высоцкого под гитару на кухне или в гараже. Возможно, писал бы что-то своё в стол. Стишки какие-нибудь, злые частушки про цехового мастера... Но это так, для себя. Для друзей. Без надежды, что это услышит кто-то ещё.

Может, даже попробовал бы записывать что-то на магнитофон, на «Электронику», как многие тогда делали. Самодельные альбомы, которые ходят по рукам. Но это был бы совсем другой масштаб. Другая жизнь. Без этой безумной энергии, без этой народной славы, без ощущения, что ты попал в нерв времени. Была бы тихая, трудовая жизнь с своей внутренней тоской и своими маленькими радостями. Не лучше и не хуже. Просто другая. И я, наверное, был бы другим человеком – более злым на систему или, наоборот, более смирившимся. Кто знает...

– Жалели бы?

– Жалел бы? Нет. Не в моих правилах. Жизнь – она одна, и проживать её надо без оглядки на «а что если бы». Я свой путь прошёл. И он был честным. А тот, другой путь... он остался в параллельной вселенной. Может, там какой-нибудь другой Хой сейчас сидит в воронежской общаге и пишет песню про своего бригадира. (Тихо смеётся). И она для его десяти друзей – шедевр. И это тоже правильно.

– Чем, на ваш взгляд, можно объяснить такую долгую жизнь ваших песен? Вы же про конкретное время пели – про совок, про лихие девяностые...

– А я и не про время пел. Я про состояние. Про то, что в человеке всегда сидит – и в восемьдесят девятом, и в девяносто девятом, и сейчас. Усталость, злость, желание забыться, тупая радость от ерунды, тоска... Это не к году привязано. Меняются декорации, а суть – одна. Мои песни – они как лакмус. Поднеси к любой эпохе – покажет всё то же самое. Суть не меняется.

- Цифровая эпоха, атомизация. Как вам эта новая одинокость?

– (Затяжка, выдох дыма). Ты знаешь, в чём главная разница? Раньше ты был один в подъезде, но ты знал, что за стеной – ещё кто-то такой же. И можно было постучать, позвать: «Мужик, есть чё пропустить?». Сейчас ты один в своей цифровой капсуле. И вокруг тебя миллионы таких же капсул. И ты вроде не один, а на самом деле – абсолютно одинок. Это страшнее. Раньше туман был снаружи. Сейчас он внутри этих стекляшек, которые люди всё время держат перед глазами.

Раньше, чтобы «выйти к людям», надо было встать с дивана. Сейчас «люди» – это набор картинок и кричащих заголовков. И это не общение. Это... видимость общения. Как бутылка пива на аватарке вместо реальной бутылки в руке. Суррогат. И самое поганое, что в этом цифровом тумане очень легко потерять не только других, но и себя. Перестать чувствовать, где твоя настоящая боль, а где – навязанная, из ленты. Вот эта всеобщая истерика, эти войны в комментрариях – это же и есть тот самый «вой», но не на луну, а в пустоту экрана. Он никуда не долетает и никого не спасает. Он только раскалывает людей ещё сильнее.

– Выход есть?

– Выход... (пауза). Выход в том, чтобы иногда выдернуть штекер. Буквально. Оставить этот ящик с тревогой и выйти на улицу. Посмотреть, дымит ли ещё труба на том заводе. Позвать реального, а не виртуального друга. Выпить с ним реальную, а не цифровую водку. И если на душе хреново – не писать пост, а задрать реальную, а не смайловскую морду к небу. И завыть. Луна-то никуда не делась. Она над всеми этими айфонами и спутниками. Выйти из капсулы. Это и есть главный вызов сегодня. Не дать себя запереть в одиночной цифровой камере с бесконечным потоком чужой злости и чужих мнений. Мои песни – они про живых людей из плоти и крови, с реальными проблемами. Их можно слушать в наушниках, но смысл их – вовне. В мире, где есть запах, вкус, боль от удара и тепло от пожатия руки. Вот об этом нельзя забывать.

– Как думаете, что бы вы пели сегодня? О чём?

– (Пауза, слышен звук зажигалки, затяжка). О новом виде тоски. О цифровом похмелье. О парне, который листает ленту, чувствуя себя всё более одиноким среди тысячи «друзей». И о луне, которая светит ему в окно, но он её не видит, потому что светит экран. Да, «Вой на луну» был бы сейчас самой актуальной песней. Как инструкция по выживанию: «Отключи уведомления, подними голову, найди луну – и вой». Выпусти пар, но не в пустоту интернета, а в вечность. Луна – это последнее тихое место, на которое можно задрать морду и просто выть. Без политики, без ненависти. Просто от боли.

– Получается, вы в середине 90-х уже подумывали о таких вот, простите, «позитивных» рецептах?

– Позитивных – нет. Спасительных. Да. Я ж не дурак был, я видел, во что люди влипают. И сам влипал. И песня эта – она была маячком. Типа: «Ребята, есть другой путь выхода из себя. Не только вниз, в грязь, но и вверх, в эту ночную пустоту». Но тогда, в 96-м, она прозвучала бы фальшиво. Я сам не был готов её выпустить. Сам ещё не дозрел до такой простой мысли. Она опередила время.

Юр, вот недавно была новость, что про "Сектор газа", наконец, официально снимут полнометражное кино. Что вы вообще об этой затее думаете? Не кажется, что любая попытка сыграть вас на большом экране – это уже изначально профанация?

– Кино? Ну, да, слышал, болтают об этом. Если честно – мне бы хотелось, чтобы в этом кино была правда. Правда того времени. Чад сигарет и перегара в студии, скрип старых кресел в рок-клубе, скрежет магнитофонной ленты. Чтобы было видно – это не путь к славе. Это просто жизнь, которая вылилась в песни.

– Ладно, с кино в целом понятно. Но давай конкретнее: вот этот актёр, он приходит к вам за советом перед съёмками. Один, самый главный совет от вас лично. В чём самый корень, самая суть Хоя, которую нужно поймать, чтобы не сфальшивить?

– (Длинная пауза, прикуривание. Голос становится низким, безо всякой иронии).

– Корень... Самый корень, а? (Выдыхает дым). Ну, не в том, чтобы правильно водку на экране пить или матом орать. Пусть найдет в себе ту усталость. Не от репетиций или работы, нет. А ту, глубинную. Усталость от этой всей жизни, которая вечно давит. От панельных стен, от очередей, от начальников-дураков, от безысходности, которая как смог — висит и никуда не девается. Усталость простого мужика, который уже даже не злится по-настоящему, а просто... устал. И из этой усталости уже растёт всё остальное: и злость, и похабный смех, и эта самая прямая, простая правда в песнях. Чтобы даже когда он смеётся на экране — в глазах оставалась эта усталость. Как у всех нас тогда. Это раз.

– А второе... (пауза, слышен стук пепла о пепельницу). Чтобы он помнил: я не «выражал протест». Я не думал: «Вот сейчас спою про дерьмо — и это будет метафора развала страны». Чёрта с два! Я просто констатировал. Констатировал то, что видел вокруг: водка, наркота, депрессия, бабы, тоска. Без прикрас, без оценки, просто — вот оно. Как погоду объявляют: «На улице дождь и слякоть». Во мне не было позы «поэта» или «трибуна». Была поза... дворника, который метлой сгребает всё накопившееся г... и вываливает его к порогу. Без злобы, по работе. Вот эта рабочая, будничная, почти безэмоциональная констатация реальности — и есть суть. Не надо играть «гения» или «бунтаря». Надо играть уставшего констататора. Рабочего правды. Понял?

– Если он поймает эти две вещи — усталость и констатацию, — тогда хоть с бородой, хоть без, хоть с моим голосом, хоть со своим... он будет прав. А если будет играть страсть, пафос, «трагедию народа» — будет картон. Фанерный монумент. А я терпеть не могу памятники.

– Что бы хотели пожелать тем, кто слушает «Сектор» в 2025 году?

– (Голос становится тише, но твёрже). Во-первых, здоровья. Это основа. Во-вторых – не забывать, что вы живые люди. Не аватарки.

Выключайте иногда интернет. Выходите из цифровых нор. Дышите одним воздухом с другими людьми. Держитесь за своих близких не в мессенджере, а в реальности. Цените каждый спокойный день. И помните: самое ценное – это то, что нельзя заскринить и поставить лайк. Это взгляд, улыбка, плечо друга. И тишина, в которой слышно, как ты живёшь.

А мои песни... пусть напоминают вам, что вы – живые. Со всеми вашими страхами, слабостями и надеждами. Это и есть правда. Всё остальное – туман. Цифровой или жизненный – неважно. Главное – не заблудиться в нём. Не травите себя понапрасну. Живите. А мои песни... пусть будут для вас таким... звуковым костылём или этим самым воем в ночи. Чтобы знали – какая бы чёрная полоса ни была, всё это уже было. И как-то пережили. И вы переживёте. Главное – иногда поднимать голову и видеть, что над этим всем – ещё что-то есть.

Всем пока! И чистого неба над головой!

За кадром, очень тихо, начинает звучать чистая, почти невесомая акустическая версия «Воя на луну». Звук гитары постепенно растворяется в тишине.

Внимание! Текст интервью полностью формирован нейросетью.